В июле 2026 года во время смены правительства Михаила Федорова не переназначили министром обороны после примерно полугода работы. Уже 16 июля в Киеве и других городах начались протесты. Участники связывали Федорова с технологическими и закупочными изменениями и опасались, что без него этот курс будет свёрнут.
Этот протест не был бессодержательным. Организаторы требовали вернуть Федорова, уволить главнокомандующего Александра Сырского, объяснить кадровые решения и сохранить курс на реформы. Были конкретный дедлайн и обещание бессрочных акций.
Адрес был. Кадровое требование тоже было. Не было публичного технического задания на реформу. Протест хорошо объяснял, кого стоит вернуть и кого устранить, но хуже отвечал на вопрос, что именно должно измениться на следующий день после кадровой победы.
Какие решения Федорова нужно закрепить нормативно? Какие закупочные правила сделать необратимыми? Какими показателями измерять результат? Кто должен независимо проверять эти показатели? При каких условиях курс надо корректировать?
Эта брешь и есть главная тема. Украинская дискуссия дважды ищет простой заменитель сложной системы: персоналию вместо института и технологию вместо организации войны. Оба соблазна понятны. Оба могут дорого стоить.
Почему именно Федоров
Федоров стал символом не просто очередной реформы. Он олицетворяет обещание другого государства: быстрого, цифрового, понятного пользователю, менее зависимого от бумаги, ручного управления и старой бюрократии. В военной сфере это обещание получило ещё более сильное моральное звучание. Его кратчайшая формула звучит так: «Воевать должны роботы, а не люди».
В этой фразе есть человеческая правда. Государство обязано убирать военнослужащего с опасной миссии везде, где это может сделать машина. Наземный робот, который подвозит боеприпасы или эвакуирует раненого, не является модной игрушкой. Дрон, который ведёт разведку или поражает цель, может сохранить жизнь.
Роботизация для Украины является не прихотью, а ответом на дефицит людей, масштаб фронта и потребность воевать точнее. Но моральный вектор ещё не является планом. Фраза о роботах легко создаёт впечатление, будто технология способна отменить не отдельную опасную работу, а саму потребность в людях, подготовке, мобилизации, командовании и дисциплине.
Сам Федоров в публичном плане Минобороны говорит также об обучении, корпусной системе, данных и человеческом капитале. Поэтому утверждение, что в его модели «людей нет», было бы карикатурой. Проблема тоньше: политический лозунг живёт отдельно от полного плана и порождает ожидания, которые технология пока не может выполнить.
Так же заявление Федорова, что он готов работать только министром обороны, является легитимной политической позицией, но не доказательством незаменимости. Оно требует конкретного объяснения, какие именно полномочия этой должности необходимы для плана и почему его нельзя институционализировать так, чтобы он не зависел от одного человека.
Не стоит сводить всех сторонников этого обещания к людям, которые просто не хотят служить. Страх смерти, недоверие к плохому командованию и нежелание попасть в беспорядок не являются прихотью. Это нормальные реакции на ненормальную реальность. Вместе с тем обещание будущей войны без людей может стать удобным психологическим алиби: сложный вопрос личного и общественного участия откладывается до момента, когда нас якобы заменят машины.
Честная политика должна выдерживать обе правды. Технологии должны снижать человеческий риск. Но в ближайшее время они не освободят общество от человеческой цены войны.
Технология умножает систему
FPV-дрон не воюет сам. За ним стоят оператор, штурман, разведка, связь, ретрансляторы, батареи, ремонт, логистика, анализ частот, противодействие РЭБ и командир, который понимает, зачем именно эта цель важна для общего замысла. Профессиональные описания применения FPV отдельно подчёркивают обученность оператора, обслуживание, радиосвязь и ретрансляторы. Дать одинаковый аппарат двум подразделениям не означает получить одинаковый результат.
Так же наземный робот может заменить человека в конкретной миссии, но не убирает людей из системы. Даже операция «Хартии», которую описывали как первый полностью беспилотный наземный штурм, требовала длительного планирования, взаимодействия разных платформ, операторов и военных, которые потом удерживали позиции. Машина взяла на себя часть риска. Человеческое решение, организация и ответственность никуда не исчезли.
В этом смысле технология является множителем. Она резко усиливает хорошо обученную и организованную систему. Но она так же способна масштабировать хаос: несовместимые платформы, случайные закупки, нехватку запчастей, плохую связь, неудачный выбор целей и конкуренцию подразделений за ограниченный ресурс.
Поэтому вопрос «сколько дронов купили?» важен, но недостаточен. Нужно также спрашивать, какую боевую задачу они решили, какова была полная стоимость способности, сколько людей она требовала, как повлияла на потери, темп операции и способность противника наступать.
По данным Минобороны, в 2026 году через систему Е-Баллы войску уже поставили свыше 181 тысячи единиц беспилотной техники, средств РЭБ и другого оборудования, а стоимость заказов превысила 14 миллиардов гривен. По состоянию на 31 июля наземные роботизированные комплексы выполнили свыше 66 300 миссий, а государство законтрактовало свыше 22 тысяч таких систем.
Это свидетельствует о масштабе внедрения. Но масштаб поставок сам по себе не доказывает стратегической результативности. Количество поставленных платформ является показателем работы системы обеспечения, а не окончательным ответом на вопрос, стало ли войско способным эффективнее останавливать врага с меньшими потерями.
Децентрализация заказов даёт подразделениям возможность быстрее получать нужное, но создаёт риск локальной оптимизации. Каждая часть может улучшать собственный результат, тогда как войско в целом не обязательно получает правильную структуру способностей. Парламентская следственная комиссия именно поэтому рекомендовала создать единый механизм определения потребностей, приоритизации и систему, которая связывает потребность, стоимость, поставку, финансирование и боевой эффект.
От стихийного гражданского протеста нельзя требовать готовой оборонной доктрины. Люди имеют право реагировать на непрозрачное кадровое решение, защищать политика, которому доверяют, и требовать объяснений от власти. Но когда протест провозглашает конкретного министра гарантом реформы, возникает более высокое требование к содержанию. Обществу нужно знать не только имя носителя изменений, но и предмет защиты. Иначе после возвращения человека контроль заканчивается там, где должен был начаться.
В конце июля организатор акций предложил дать Федорову год, а потом оценить результат. Это уже движение в сторону ответственности, но без определённых критериев слово «результат» остаётся пустой рамкой. Один лагерь назовёт успехом количество закупленных дронов. Другой скажет, что фронт не стабилизирован. Третий возьмёт статистику поражений, не учтя изменение противника, погоды, структуры целей и правил верификации.
Самое точное описание такое: протест имел адрес и кадровое требование, но не создал публичного технического задания. Это был персонализированный вотум доверия, а не общественный контракт на оборонную реформу.
В контексте персонализированного вотума доверия довольно странными выглядят публикации ряда независимых СМИ, которые производят в последнее время довольно «тёплый» по отношению к Федорову продукт. Звучали вопросы о мобилизации, закупках, аудите, конфликте с Сырским и личных амбициях. Вместе с тем отдельные большие интервью называли комплиментарными, а некоторые редакции фактически перешли от освещения к открытой адвокации.
Сама адвокация не запрещена. Проблема возникает, когда читателю не объясняют, в какой роли находится медиа, или когда доступ к популярному герою подменяет проверку его утверждений. После слов о визии должны звучать вопросы о решениях. Какие нормативные акты приняты? Какие средства израсходованы? Какова была исходная точка? Что изменилось? Кто проверил результат? Что не сработало?
Странной также выглядит позиция отдельных представителей антикоррупционного движения, которое годами убеждало общество: правила важнее фамилий, процедуры надёжнее доброй воли, а независимый контроль нужен даже тем, кому мы доверяем. Активисты годами отстаивали прозрачные конкурсы, независимые наблюдательные советы, аудит и процедурные предохранители. В случае Федорова вся эта рамка не исчезла: называли конкретные изменения в формировании потребностей, конкуренции поставщиков, контроле качества и работе АОЗ. Вместе с тем публичная кампания заметно персонализировала защиту реформы.
Если центральными являются механизмы, обществу нужно объяснить, какие из них уже закреплены, какие может отменить преемник и почему их необратимость зависит именно от возвращения Федорова. Защита конкретного реформатора может быть оправданной, но она не должна заменять требование сделать реформу независимой от его фамилии.
Оборонная реформа не может быть полностью открытой во время войны. Часть данных закономерно будет оставаться закрытой. Но тайна операций не отменяет ответственности. Нужен достаточный публичный контур и независимый контроль, который имеет доступ к закрытой части.
Для каждого большого направления должны быть названы проблема, решение, ответственный, ресурс, срок, исходная точка, показатель результата, способ независимой проверки и условие пересмотра. Так же следует институционализировать процедуры закупок, конкурентный доступ производителей, правила распределения ресурсов, парламентский контроль и преемственность политики. Тогда общество будет защищать не харизму и не бренд, а конкретный курс. Тогда и увольнение министра не будет означать автоматического демонтажа сделанного.
Украине не нужно выбирать между Федоровым и «генералами старой школы», между дроном и солдатом, между технологией и людьми. Это ложные альтернативы. Армия без технологий расточает человеческие жизни. Технологии без обученных людей, командования, логистики и общего замысла расточают деньги и создают красивую статистику без стратегического эффекта.
Сильный министр нужен. Сильная технологическая политика тоже нужна. Но настоящий успех реформатора наступает не тогда, когда общество не представляет реформу без него. Он наступает тогда, когда созданная система способна пережить его отставку.
Машины должны снижать риск для людей. Институты должны снижать зависимость государства от «незаменимых» людей. Именно это двойное требование и должно быть центром разговора о Федорове, протестах и будущем украинской армии.
После всех требований остаётся вопрос, который протест так и не поставил вслух: кто субъект востребованных изменений. Неудобный ответ заключается в том, что единого исполнителя нет. Деперсонализация реформы означает, что «волшебный кто-то» раскладывается на функции, каждая из которых имеет собственного институционального владельца. Часть этих владельцев существует, часть работает вполсилы, а ключевой пока вакантен.
Сырьё для общественного контракта уже написано: отчёт парламентской следственной комиссии с рекомендацией создать единый механизм определения потребностей, обнародованная рамка Минобороны, конкретные направления называл источник. Конкурентные тендеры, автоматизацию закупок, диверсификацию поставщиков, контроль производственных способностей и государственное гарантирование качества.
Не хватает того, кто консолидирует эти документы в пакет решений и проведёт через процедуру. По конституционной логике это Верховная Рада: во время военного положения выборы невозможны, поэтому действующий парламент остаётся единственной площадкой, способной превратить уличное требование в закон, а профильный комитет — конвертировать рекомендации собственной ТСК в законопроекты.
В системе военного времени ни одно оборонное решение не движется вопреки позиции верховного главнокомандующего и его офиса. То есть контракт должна имплементировать власть, против непрозрачности которой он направлен. Этот парадокс разрешается единственным способом — ценой. Протесты уже доказали, что кадровые решения без объяснений имеют политическую стоимость. Задача контракта в том, чтобы так же дорого стоил демонтаж механизмов.
Выполнять должны министерство как институт, Генштаб как заказчик способностей и закупочные агентства как операторы контрактов. Исполнитель здесь — должность. Фамилия — переменная. Если система работает только в руках конкретного министра, это аргумент против системы. Самое слабое звено — проверка: полноценного аналога американского GAO с оборонной специализацией у Украины нет. Поэтому развитие независимого аудитора с доступом к закрытой части само должно стать пунктом контракта.
Гарантией необратимости способен быть внешний якорь: индикаторы Ukraine Facility, переговорная рамка с ЕС, соглашения о безопасности с обязательствами по закупкам и гражданскому контролю. Украинские реформы становились необратимыми тогда, когда внутренний спрос встречался с внешней обусловленностью и откат начинал стоить денег и репутации.
Наконец, сами протестующие. Самое полезное, что может сделать это движение, — перестать быть событием и стать структурой. Вместо дедлайнов на возвращение министра — собственный законопроектный пакет, публичные слушания, ежеквартальная сверка по заранее определённым показателям. Это и есть конверсия вотума доверия в контракт.
Писать техническое задание должны эксперты вместе с профильным комитетом, принимать — Рада и правительство, выполнять — министерство и Генштаб как институты, проверять — аудитор с допуском и военный омбудсман, гарантировать необратимость — международные обязательства. А цену за саботаж назначает общество, которое уже показало, что умеет выходить на улицу. Если ни одно из этих звеньев требование не подхватит, ответ на вопрос «кто» будет короче: никто. И тогда протест останется в истории вотумом доверия одному человеку, а разговор об общественном контракте — хорошей публицистикой.
Сергей Мельничук
